Федор Ракушин — известный пензенский поэт, воспевавший родную природу, в том числе и Ахунский лес. Хорошо известен старшему поколению пензенских туристов. Работая лесничим, он написал также и множество интересных рассказов.
Случай в водном походе
В один из своих водных байдарочных походов Стрит Голубцов пригласил нашего пензенского поэта Фёдора Николаевича Ракушина. Когда-то Фёдор Николаевич занимал довольно высокую должность – был лесничим Ахунского лесного хозяйства, имел высшее образование в этой сфере. Но потом резко поменял профессию – стал поэтом и писателем.
На одной из днёвок в глухой сибирской тайге Фёдор вдруг пропал. Час, другой, третий, а его всё нет. По правилам путешественников, прежде чем отлучиться, надо было сообщить руководителю о целях своего замысла и, конечно, надо было бы уходить группой не менее двух человек. В случае чего, иметь какие-то средства оповещения (ракетницу, ружьё…). Стали кричать – не отзывается. И только Стрит собрал команду на поиски, как появляется Фёдор.
— Ты где был?
— Да, ходил прогуляться.
— Да ведь кругом на 50 км нет ни одного человека! Мало ли что могло случиться!
— Я же бывший лесник, тайгу знаю. Что со мной может произойти?
— Да как можно додуматься до этого! Я письмо напишу на твою работу! – взъерепенился Стрит.
— А я нигде не работаю – спокойно ответил Фёдор и посмотрел на Стрита необыкновенно синими (такие редко у кого встретишь) невинными глазами.
— ???
— Я состою членом Союза писателей. Пописываю, грешным делом…
— Больше так никогда не поступай – рассмеялся и немного остыл Стрит.
Стрит Вячеславович Голубцов – один из главных организаторов Пензенского водного туризма
Много лет прошло с тех пор. Нет уже ни Стрита Голубцова, ни Фёдора Ракушина. Но вот как-то взял я в руки книгу Фёдора Ракушина. Стал читать, читать, читать… А ведь Фёдор Николаевич действительно ПОПИСЫВАЛ! Да ещё как!
Он, как настоящий художник запечатлел своё время, о котором мы совсем подзабыли! Я уж не говорю о стихах, а проза у Ракушина просто замечательная. И вот я и решил предложить вашему вниманию один его небольшой рассказ. Чтобы мы с вами вспомнили, как совсем недавно жили наши пращуры (отцы, деды) на пензенской земле.
Заодно сравните этот рассказ с рассказом Ивана Тургенева из «Записок охотника» Рассказ называется «Бирюк». Не пожалеете!
Анатолий Мордвинцев
Пензенский поэт Фёдор Николаевич Ракушин – член Союза писателей СССР
Чудо-Юдо (из записок лесничего)
Лес в России воровали с давних времён. И боролись с этим злом тоже с давних времён. Царь Пётр, например, повелевал ворам рвать ноздри и нещадно бить батогами. Он строил флот и ему нужен был первосортный реликтовый лес: мачтовые сосны и вековые дубы. Позже злостных самовольщиков сажали в острог, других обкладывали непомерными штрафами. А помещики (и такое случалось часто) за срубленную берёзку для оглобли секли своих мужиков на конюшне кнутом.
Но росло население, росли города и сёла, и росла нужда в древесине. Самовольные порубы с каждым годом тоже увеличивались. Особенно в средней полосе России.
Люди строились, и на всё нужен был лес, лес, лес! А власти, хоть и отпускали его, но очень скудно. Практически не давали.
И по ночам, по всем тропам и закоулкам, в объезд кордонов и лесных постов гудели автомашины, урчали тракторы, стучали копытами лошадёнки, таща и волоча в поту, а порой и в крови дубовые и сосновые брёвна.
По этой причине я собрал лесников, разделил их на небольшие группы, объяснил ситуацию. А к вечеру неожиданно пошёл наскоком «слепой» дождь, и когда малиновое солнце стало заваливаться за мокрый гребень леса, лесников отправили на засаду – ловить самовольников, а заодно и браконьеров. Все были в форменной одежде, вооружены ружьями и выглядели внушительно. Один Дуров был в бараньей шапке.
— Ты что же, как партизан не по форме? – упрекнул я.
— У меня… товарищ лесничий… голова зябнет!.. а ноне … роса будет!
— Какая роса?.. Дождик же прошёл!.. Шалит твой барометр, Дуров!.. – все заулыбались. — Но… коли так, грейся!
На том и разошлись.
Дуров дежурил недалеко от кордона на самой опасной от самоволов дороге с лесником Ражевым и молодым практикантом Кураевым – студентом лесного техникума. Студент длинный и тощий, как хвощ, с ржаным ёжиком коротких волос в надлобье, ко всем уважительный, в клетчатом поношенном пиджаке, тёмных брюках, заправленных в стоптанные кирзовые сапоги. Через плечо перевешана порыжевшая от времени полевая сумка с различными канцелярскими бумагами.
Дуров – уже пожилой и довольно степенный лесник. Малоразговорчивый. С тёмным, как морёный дуб, лицом, кривыми прокуренными губами (от трубки). Из-под бугристых и всегда насупленных бровей, как из чёрной бездны, блестят слезливые глаза. Он необидчивый, спокойный и терпеливый ко всему. А поэтому был предметом всяческих подвохов и шуток со стороны лесников.
Однажды с ним произошёл такой казус: он заснул на посту. Лесники это заметили и, вытряхнув тлеющий табак на его шапку, обратно возвернули и тут же отошли. Шапка стала медленно гореть. Когда жар дошёл до головы, Дуров с бранью очнулся и, сбил с головы тлеющую ушанку, вскочил на ноги и зачем-то пальнул из ружья.
Сразу подбежали лесники. Стали спрашивать, в чём дело.
— Дык, вроде?.. – и осёкся на полуслове. Смущённо оглядел лесников и, показывая на обгоревшую дыру а шапке, просунул туда почернелый палец и неуверенно проворчал:
— Поди…Ветром надуло.
Все прыснули от смеха.
Конечно, подвох он учуял, но выразить обиду было нельзя: провинился старик, — заснул во время дежурства, да ещё в лесу с горящей трубкой.
Кордон его стоял в глубине чернолесья на заросшей клевером и пыреем поляне, где целую вечность (казалось мне) он жил со своей двужильной старухой, на которой и держался весь мычащий и хрюкающий на кордоне двор. А Дуров бродил по своему обходу с ружьём за плечами, с трубкой во рту, в затёртой бараньей шапке, с выбивающимися из-под неё седыми породистыми кудрями, в заношенном ватнике, высоких яловых сапогах, густо смазанных дёгтем, пропадая то на рубках ухода (а было их предостаточно), то на заготовке корья бересклета, то на прополке лесокультур, то просто так, пугая порой ребятишек и баб своим диким и неприветливым видом, за что и прозвали его «Лешим».
Помню, как впервые привёз его на совещание в Пензу. И как мы всей неотёсанной гурьбой завалились пообедать в ресторан «Волга» на Московской улице. И ещё помню, как «Леший», дико озирая публику и приглаживая на голове растрёпанные волосы, на удивление всем нам и особенно официантке, с хрипотцой в голосе попросил:
— Ты, дочка, принеси-ка мне… с десяток стаканов кофею!.. — и, вытащив из широкого мешка три огромных булки, по сапогу каждая, невозмутимо стал их уплетать и попивать стакан за стаканом, при этом сладко причмокивая, столь диковинный для него напиток.
На кордоне он держал во множестве разной скотины, птиц, и целые кадки стояли с грибами, капустой, солониной, мочёными яблоками, имел с полдюжины колод пчёл – и всяческих яств было в переизбытке, но «городского кофею» в доме не было.
Но я отвлёкся от главного, а события развивались так.
В полночь, когда в селе уже были потушены огни и прокричали на подворьях первые петухи, со стороны темнеющего леса появилось необычайное чудовище и по деревянному настилу, проложенному по мочажине, бесшумно из мглы стало ползти в нашу сторону.
Мы затаились за купой придорожных берёз. Все стали пристально вглядываться в темь.
Я только что верхом подъехал на лошади.
Высоко в небе зеленоватым алмазом светил народившийся месяц. Но виделось мутно. И какое же было наше удивление, когда «чудовище» доползло до моста и оказалось обыкновенной лошадью, везущей на длинных роспусках сосновое бревно. А сбоку, крадучись, шёл плюгавенький мужичишко, задёрганный, боязливый, в драной шапчонке и замызганной фуфайчонке. Поперёк лошади (ближе к холке) был наброшен широкий плащ, который от мокроты несуразно топорщился и придавал её уродливый вид.
— Вот те и чудо-юдо!.. – с усмешкой воскликнул Ражев, останавливая повозку.
Но чудо не в этом. А в том, что лошадь была обута в лапти, а колёса повозки обёрнуты тряпьём. Чтобы тихо-тихо, не громыхая по деревянному настилу, по-воровски миновать чернеющий невдалеке кордон.
— Ишь ты!.. Каков ловкач… А?! – обращаясь ко мне и глядя на обутую лошадь, закричал Дуров. – Небось, не впервой балует!..
Мужичишко, чуть не плача, клялся и божился, что сосну не валил, а нашёл бревно на дороге недалеко от делянки.
— Вот те хрест не рубил!.. Отвяжитесь, окаянные!.. У меня и топора-то нету!.. отчаянно вопил он, хлопая зачем-то рукавицами по бревну.
— А пошто лошадь-то обул?..
— Боялся!..
— А-а-а!.. Боялся!
Ражев на ощупь потрогал торец бревна.
— А срез-то нонешний!.. Смола ещё не зачерствела… — заметил он и стал о шершавую кору оттирать запачканную ладонь.
Глухо и жалобно с болотистого берега Вяди заухала какая-то птица. Чуть засвежело, и с низин потянуло сырой прохладой.
Студент вытащил свою «канцелярию» и при свете зажжённой спички составил акт. С края комля отпилили катульку (как важную улику), чтобы по срезу найти в лесу пень.
Обутая лошадь понуро и безучастно стояла с пригнутой головой – что-то мученическое и жалкое мне показалось в ней.
— Ну, хватит мучить животину-то… приехали! Пора лапти-то снять! – обратился я к мужичишке.
— Дык я… в лясу обул… тут недаляко – как бы оправдываясь, пробурчал он и шустро стал развязывать тряпки и верёвки на ногах лошади.
Ражев развернул роспуска и, резанув вожжами по взмыленному крупу, яростно закричал:
— Но-о-о! Чудо-юдо!.. и повёз арестованное бревно на кордон к соседнему леснику.
Возница поплёлся за ним, продолжая по-прежнему божиться и клясться, что сосну не валил.
А на другой день самовольщик с повинной явился в лесничество.
Он оказался пастухом из соседнего совхоза. Жил в избе-развалюхе с женой и четырьмя детьми. Я потом выписал ему лесоматериал на ремонт дома из рубок ухода, но за это он отработал в лесу более двух недель.
Фёдор Ракушин
